Репортаж о мистерии «Скифская алхимия» в Санкт-Петербурге
Скифский вечер, начавшийся днём в питерском Арсенале с обсуждения календаря, к ночи постепенно перешёл в совершенно другое состояние — уже не дискуссионное, не теоретическое, а почти ритуальное, плотное, наполненное ощущением присутствия чего-то, что трудно назвать словами.
Пространство White Hall изменилось: если раньше это была площадка для выступлений, то теперь оно стало чем-то вроде сцены без границ, где участники, музыканты, слушатели и сами организаторы оказались внутри одного общего действия. Именно здесь начиналась «Скифская мистерия» — та самая «Скифская алхимия», о которой говорили и шептали в зале.
Лидер «Новых скифов», их медиум — Павел Зарифуллин уже не стоял строго у микрофона, как днём. Его голос звучал иначе — более медленно, более глубоко, с паузами, как будто он не столько говорил, сколько проводил слушателей через собственные воспоминания и внутренние образы. Рядом с ним находился Ян Бедерман, руководитель Оркестра Интуитивной Музыки, и именно это соседство сразу задавало формат: слова и звук здесь не разделялись, а переплетались. Музыка не сопровождала речь — она возникала вместе с ней, иногда опережала, иногда подхватывала, иногда уводила в сторону, создавая ощущение, что всё происходящее не заранее подготовлено, а рождается прямо сейчас.
Зарифуллин начал с фразы, в которой уже звучало подведение итогов: «Мы славно сегодня поработали, теперь будем славно медитировать». И в этой смене интонации — от работы к медитации — словно обозначалась граница между рациональным и иррациональным.
Дальше его рассказ стал постепенно уходить от конкретики к личному опыту, к тем моментам, которые, по его словам, и привели его к пониманию скифского времени. Он рассказывал о поездке в Монголию вместе с Фёдором Конюховым — экспедиции, которая сама по себе уже звучала как нечто на грани реальности и легенды. Караваны верблюдов, которые пришлось заново учить ходить, степи, где расстояния стираются, где день может казаться годом, а год — одним днём. Он описывал, как верблюды проявляли характер, как они могли сбросить человека, как часть верблюдов восставала и уходила, а потом возвращалась! Так проявлялся таинственный скифский звеиный стиль.
Но важнее были не сами события, а то состояние, в которое зал погружался. Павел говорил о ночах в степи, о кострах, о зелёном свете горящего кизяка, о журавлях, которые ходят рядом с людьми и не боятся их, о тенях динозавров, которые словно проступают в ландшафте. И в какой-то момент этот рассказ перестал быть просто описанием путешествия — он стал переходить в видение. Зарифуллин описывал, как, глядя сквозь огонь, он увидел «людей из плазмы» — скифов, пришедших как будто из другого уровня реальности. Это было сказано без попытки убедить, без доказательств — как личный опыт, который не требует объяснения. И именно этот момент, по его словам, стал поворотным: после него он решил изменить свою жизнь, отказаться от прежних проектов, выйти из старых структур и начать движение в сторону того, что он называл «плазменной цивилизацией», свободой, живым временем.
«Золотые гости исчезли внезапно, также как и появились. Но с тех пор они навечно в моём сердце. В сердце, которое есть маленькая вселенная»…
Музыка Яна Бедермана в это время постепенно усиливалась. Она не была мелодичной в привычном смысле — это были звуки, нарастающие, расслаивающиеся, иногда почти шумовые, иногда уходящие в ритм. В какой-то момент казалось, что именно музыка держит пространство, а слова лишь возникают внутри неё. Дальше рассказ Зарифуллина переместился в другое пространство — в район Инда, в горы, в совместное путешествие с телеведущим Олегом Шишкиным. Он говорил о Пакистане, о калашах — народе, который сохранил древние обряды, о женщинах в ярких одеждах, о деревнях, где жизнь ощущается иначе, будто на соседней планете. Он вспоминал запахи, звуки, вкус ореховой настойки, ночное пение птиц, которое звучало как дождь.
И именно там, на берегу Инда, среди пепельного песка, он увидел другой образ — восьмилепестковую структуру, которую он позже интерпретировал как основу нового календаря. Он говорил об этом как о втором озарении: сначала встреча с «плазменными скифами», потом — понимание формы времени. И этот образ — восемь частей, восемь лепестков — стал тем, что позже воплотилось в календаре, представленном в Арсенале днём. В этот момент его речь стала почти заклинанием. Он говорил о «алмазной стружке времени», о «квантах=хронотронах», которые бегут через человека, о том, что новый месяцеслов — это не просто система, а поток, который можно почувствовать. И это уже не было объяснением — это было приглашением пережить.
Музыка усиливалась, пространство становилось плотнее. Люди уже не просто слушали — кто-то закрывал глаза, кто-то двигался или пел про себя, кто-то просто стоял, но было видно, что внимание сместилось внутрь. Затем последовала вторая часть — уже не личный рассказ, а своего рода мифологическое развертывание.
Зарифуллин начал говорить о Весеннем равноденствии, как о моменте битвы за солнце. Он связывал это с мифами, с образами, с народными сказками. Он говорил о том, что Новый год — это не просто начало, а момент борьбы, момент перехода, когда старое солнце уходит, а новое должно быть завоёвано.
Он приводил пример сказки об Иване-царевиче, интерпретируя её как календарный миф: борьба с чудовищем, потеря и возвращение солнца, помощь тотемных животных. В его изложении сказка превращалась в описание космического цикла, где человек — часть процесса обновления мира. Он вспоминал ярмарки, которые проходили в эти дни, рассказывал о гусиных боях, о шуме, о хаосе, о дозволенной в эти моменты свободе — как будто хаос сам по себе был частью обновления.
Потом он переносил внимание в Афганистан, к празднику Навруз, где видел аналогичные обряды — игры с тушей козла, борьбу всадников, азарт, риск, силу. Всё это он связывал в одну линию: разные культуры, разные формы, но один и тот же архетип — борьба за солнце, за новый цикл.
В какой-то момент его речь стала почти пророческой. Он говорил о войне как о неизбежной части человеческой энергии, о том, как она перемещается по миру, как одни конфликты сменяются другими. И здесь снова звучала идея: Равноденствие — это пик, момент напряжения, момент, когда решается, каким будет следующий цикл.
И затем — резкий переход.
Он сказал: «Мы поборолись. Мы получили солнце». И это было уже не рассуждение, а утверждение, как будто действие завершено, как будто ритуал состоялся.
После этого пространство словно выдохнуло. Музыка стала мягче, ритмы распались, люди начали двигаться свободнее. Появились танцовщицы — участницы хореографической группы Анастасии Фатеевой. Их движение не было постановочным в строгом смысле — это было взаимодействие с музыкой, с пространством, с тем состоянием, которое уже возникло.
Анна Александрова, одна из участниц, позже говорила, что танцевать под такую живую, импровизационную музыку — это отдельное переживание, где нет заранее заданной формы, где движение рождается в моменте.
Зарифуллин и Бедерман уже не разделяли роли — они были частью общего процесса. Иногда звучали слова, иногда только музыка, иногда — тишина, которая становилась не менее значимой, чем звук.
В финале всё постепенно перешло в празднование. Уже без формальной структуры, без микрофона как центра внимания. Люди поздравляли друг друга с Новым годом — не календарным в привычном смысле, а тем, который только что был «запущен». Звучали тосты, слова о «фарне» — той самой световой субстанции, которая, по словам Зарифуллина, означает жизнь, благодать, поток. Говорили о зверином и божественном, о том, что человек ближе к источнику через живое, через непосредственное.
И в какой-то момент стало ясно: мистерия завершилась не тогда, когда закончилась музыка, а тогда, когда люди начали жить внутри того состояния, которое она создала. Когда разговоры, смех, еда, движение — всё стало продолжением этого процесса.
И если днём речь шла о календаре как системе, как идее, как проекте, то ночью он стал переживанием. Не формулой, а ощущением времени, которое можно почувствовать, в которое можно войти, которое можно прожить не как последовательность дат, а как поток, проходящий через человека.
И именно в этом переходе — от объяснения к переживанию — и состояло главное событие этого вечера.
Игорь Горбунов
Фото — Роман Сахаров
