Выступление философа Александра Секацкого на презентация книги Павла Зарифуллина «Русская сакральная география» в издательстве «Литературная матрица»
Наша встреча посвящена новому изданию книги Павла Зарифуллина «Русская сакральная география». Ну и я, как автор предисловия и может быть один из первых читателей еще самого первого издания, хотел бы сказать несколько слов или может быть даже соображений об этой, на мой взгляд, удивительной работе, поэтичной, живой, бесстрашной.
Суть дела в том, что сакральная география представляется нам каким-то наследием Средневековья, в духе того, о чём писал Умберто Эко: о паломничествах, где в разных странных местах пространства встречались своеобразные его представители.
Вспомним и «Одиссею», где Одиссей пересекает магическое пространство, то есть кажется на первый взгляд это чем-то предельно далеким и от географии, и от современной науки, и от 21 века, но удивительным образом дело обстоит совершенно не так.
И, на мой взгляд, книга «Русская сакральная география» сегодня даже повысила свою актуальность, будучи изданной буквально в наше время, потому что мы, благодаря в частности современной физике, математической топологии, термодинамике и собственно истории, которая вокруг нас, явным образом пересмотрели и пересматриваем понятие «пространство» и тем более понятие того пространства, в котором живут народы, люди, в котором складываются государства и другие исторические напластования, — все они сами суть своего рода наработки расстилающегося пространства.
И это означает, что само наше пространство, окружение, такие стихии, как воздух, ветер, земля и может быть другие, еще не опознанные нами стихии, незримо присутствуют вокруг нас, в значительной мере определяя нашу жизнь, наш выбор целей и содержат удивительную подсказку.
Пространство предстаёт, как нечто крайне далекое от пустоты и от вакуума в физическом смысле.
И на самом деле любой более или менее внятный подход нас быстро обогатит аналогиями, когда мы, например, думаем, что воздух он и есть воздух. Но таков он лишь при нашем невнимательном абстрактном взгляде, потому что тот воздух, которым пользуются бабочки, это совершенно особый уникальный воздух, размеченный своими коридорами. Есть пчелиный воздух, где летают пчелы, иногда могут столкнуться друг с другом, а иногда они падают в этот воздушный колодец, и могут разбиться о воздух. Есть свой пчелиный воздух, есть воздух, который связан с облаками и различными видами ветров. И все это имеет свой объем, свою мерность, и все это при определенном ракурсе может быть визуализировано. В сущности задача будущего искусства в значительной мере состоит в том, чтобы воздух визуализировать.
Но это лишь один ракурс, потому что в книге Зарифуллина мы видим, как присутствие истории укладывается в кольца пространства, подобно тому, как время укладывается в древесные кольца ствола, и если мы сохраним свое внимание, мы точно также их можем отыскать. Современная термодинамика пришла к удивительному выводу, который по сути позволяет пересмотреть пресловутый второй закон термодинамики, который гласит, что мир движется к неминуемому упрощению, поскольку взаимные скорости, взаимная активность частиц или вообще объектов в мире постепенно падает, усредняется и рано или поздно нас поджидает тепловая смерть.
Но в какой-то момент мы поняли, физики, может быть одним из первых были здесь Фрэнк Вильчек и Дэвид Дойч, что это вовсе не пустяк — пустое пространство, да, что это как бы своего рода шедевр и ценнейший ресурс мироздания, потому что теперь мы видим, что по мере того, как время временит, по мере того, как та самая скорость уменьшается, взаимно скорость частиц или температура в широком смысле слова, нарабатывается само пространство, начиная от общего факта расширения Вселенной, универсума. И мы понимаем, что вот этот удивительный ресурс он представляет собой как бы своего рода конденсатор, который когда-нибудь может быть использован, он может быть умело использован, то есть в последний момент пространство можно как бы подать к непосредственному проживанию. А разум устремлен именно в этом направлении, потому что мы как бы постепенно наш человеческий разум терзающий, он постепенно распаковывает слои угасшей жизни все глубже и глубже.
Сначала мы, например, добываем торф и нефть, а это не что иное, как остатки жизни, потом мы продвигаемся к еще более глубинным полезным ископаемым, да к залежам самого времени, то есть мы научаемся их извлекать. И ведь рано или поздно мы, быть может, мы сможем непосредственно задействовать пространство как драгоценнейший современный сейчас совершенно недоступный ресурс, но в принципе ресурс чрезвычайно важный и как бы вовсе не такой простой и однозначный как кажется. И именно как раз в сакральной географии мы и являемся свидетелями наличия такого ресурса.
Об этом хорошо сказано в книге Павла Зарифуллина, то есть мы видим, что пространство пространству рознь, и что его правильно упакованные кольца времени содержат массу вещей, они содержат память, содержат подсказки, что нам делать здесь, на берегу этой реки, как нам быть с такой вещью, как даль безоглядная, как воля вольная — это отнюдь не простые обороты. Это драгоценнейший экзистенциальный запас этноса, народа, главная, едва ли не главная составляющая его этнограммы, вот эти пресловутые бескрайние дали, это то, что видели и понимали русские поэты и путешественники, географы, да и философы, вспомним того же Николая Федорова.
И таким образом, к чему мы, смотрите, приходим. Мы приходим к тому, что, с одной стороны, существует действительное движение к тепловой смерти, которое чревато абстракцией, то есть полной абстракцией того рода, что вот, например, государство с точки зрения теории правового государства или служебного государства, — это прежде всего некий лист бумаги, на котором записаны конституции и совокупность указов, то есть совокупность неких договоров, совокупность текстов. И главное событие, все события того же правового или служебного государства, они дискурсивны в каком-то смысле. Но, предположим, если мы берем такую вещь, такую реальность как империю, то мы видим, что дело обстоит совершенно иначе, что здесь любой правовой кодекс — это всего лишь одна проекция наряду с другими проекциями, да.
Еще Кант пытался к этому подойти, когда он в качестве двух эстетических объектов рассматривал прекрасное и возвышенное. И в качестве возвышенного, мы помним, он приводит примеры каких-нибудь гор, горных водопадов, бескрайнего моря, примеры близкие к пространству, но принципиально отличающиеся от того, что именуется прекрасным. Он при этом однако не учитывает имперское возвышенное. Он не учитывает тот факт, что имперское возвышенное — это не просто какой-нибудь стиль ампир, а это именно компоновка и распаковка пространства, да. Это какие-нибудь легионы Цезаря, это самые различные движения, продвижения экспедиции наших землепроходцев, экспедиции всех от Ермака Тимофеевича до Хабарова, Пржевальского, где выясняется, что тем самым мы насыщаем жизнью, смыслами и подсказками ту самую пресловутую бескрайнюю даль и что это никакая не колониальная прихоть и это не какая-то попытка выжать ресурсы, а это именно попытка, с одной стороны, подготовить и сохранить этот драгоценный конденсатор, который когда-нибудь непременно понадобится, чтобы просто так пространство не проедать. Конденсатор, где и могила наших предков, и свидетельство битв, и именно те подсказки, которые дают нам чувствовать себя должным образом на берегах великих рек, в тайге, где-нибудь в пустыне или там, где происходят события, где удивительным образом в этом имперском возвышенном сопрягаются народы.
Вот Павел Крусанов говорил о любопытном эпизоде противодействия или недопонимания между кавказскими народами, но мы должны в целом посмотреть на явления и мы увидим, что сожительство народов — это своеобразный имперский шедевр, который Российская империя, например, смогла явить невероятно уникальным образом, в отличие от чисто колонизаторских империй типа Британии или Франции. Это было освоено, это было присоединенное пространство, где все его слои и все его народы в этом имперском шедевре смогли найти свое место, потому что альтернативой была бы война продолжительная, безжалостная, что мы отчасти сегодня и на Кавказе и видим. То есть суть-то как раз в том, что вот это имперское возвышенное, да, оно не просто пересекание пустого пространства, а некое насыщение жизнью, насыщение историей и, собственно говоря, попытка создать произведение, попытка некоторым образом вот этот ресурс, лежащий в ожидании того, кто сможет его освоить, попытка этот ресурс задействовать, показать, как он внутренне содержателен, наполнен и красив.
И поэтому кочевая империя Чингизидов и тюркские завоевания и тем более создание российского космоса, то есть преобразование, согласно тому же Аристотелю, да, преобразование сначала хаоса в фюзес с помощью регулярности, а затем фюзеса в космос, с помощью некоторых сингулярностей, с помощью пространственных действий, деяний, с помощью наличия сакральных зон в этом пространстве и определенного умения их распознать, идентифицировать и представить себе эту живую архитектонику, которая, что называется, нас не оставит в беде, да, также как наши мертвые нас не оставят в беде, ибо коммуникация с нашими великими умершими продолжается.
Мы никогда не будем её аннулировать, в отличие от умирающей фаустовской цивилизации. Точно также и наше пространство, наши реки, просторы и даже наши болота и наша вечная мерзлота нас не оставят в беде и непременно для чего-нибудь понадобятся. Они непременно подскажут нам, как выстраивать свое бытие в тот или иной конкретный исторический момент. И в идеале сакральная география как раз, выполняя свою провидческую или, можно сказать провиденциальную роль, должна это рассмотреть, должна дать нам некоторые советы, да, должна найти элементы общности в стиле архитектуры, поэзии, коммуникации с нашими умершими, способов жизни в самой компоновке как, например, в истории той же России. Удивительным образом в зависимости от пространственных как бы малоизученных закономерностей, в зависимости от гостеприимности пространства распахивались то земли тяжелого труда, подневольного крестьянства, то земли поморов, то земли казачества, то земли тех же землепроходцев и северных народов, которые избежали участи американских индейцев.
И тем самым мне представляется, что как раз сакральная география раскрывается во всех ее аспектах — начиная от древесных колец истории и заканчивая подробным рассмотрением всех стихий. Подобно тому как стихия воздуха может быть действительно разложена на свои спектральные составляющие. Рано или поздно искусство свободных стихий займется этим. Займется, например, тем, как можно, используя те или иные летательные аппараты (благо, мы сейчас свидетели их невероятного развития), можно эту стихию покорять, можно заставить танцевать любую легкую конструкцию, используя для этого что-то вроде опахала, и этот удивительный танец в воздухе, который откроет свою многослойность, будет настоящим произведением искусства, тем произведением, которое как раз, благодаря гармонии стихий, переводит нас из физиса в космос.
И разумеется откроется то самое пространство, которое сохранено, которое под нашим бдительным сберегающим оком существует и обустраивается. Это только кажется, что все там лежит в туне и в пустоте, в заброшенности. Ничего подобного, все под присмотром! Рано или поздно слои пространства будут распакованы и настоящий имперский поэзис и будет представлять собой такого рода произведение, для которого сакральная география, собственно говоря, должна стать настоящей инструкцией. И множество подобного рода вещей в книге Павла Зарифуллина рассмотрены. Так что рекомендую с ней ознакомиться ну и, пользуясь случаем, поздравить автора.
И здесь просто необходимо сказать о реабилитации метода визионерства, или правильнее сказать, дивинации, потому что можно ведь отнестись, как ученый, можно пристально и бдительно представлять таблицы, классификации, а случай Зарифуллина противопоставляет этим таблицам практикующее визионерство и дерзкий бесстрашный взор. Но иногда при этом возникает какой-нибудь удивительный промах, а иногда поразительно точное попадание, и если мы будем бояться этих промахов, что над нами посмеются, пожмут плечами, то и попадание нам не светит. И как раз вот этот метод, пусть и мало кто в мире им руководствовался, мы знаем Данте, Мильтона, конечно Даниила Андреева, это ближайшее, что приходит на ум, это попытка такого сканирования сущего и происходящего, выхватывание ключевых мест. Это ещё называется «не лезть за словом в карман», не бояться, что кто-то там пожмет плечами, а кто-то схватит за руку, а кто-то скажет: «Да это вот хорошо было бы 700 лет назад прочитать», а глядишь и через 700 лет вперед — будут зачитываться визионерскими книгами Павла Зарифуллина.
И поэтому метод его достаточно трудный, где шаг вправо, шаг влево — можно чего только не удостоиться, где слово «шарлатан» будет еще самым мягким. Но одновременно там и в самом деле есть такие точные поразительные попадания, которые говорят о том, что значит есть соответствующий визионерский дар и, я думаю, что Павел и не должен бояться, тем более теперь, что-нибудь ляпнуть не то, а должен руководствоваться вот своим таким прирученным уже отчасти наученным опытом, этим даром, тем более что вот действительно сама цель это — преобразование доставшегося нам огромного пространства, которое к тому же многослойно, которое мы еще только, мы только еще подступаем к этой новой топологии, пока еще математическая топология с ее классификацией пространств опережает даже физическую. Но то, что мы сейчас понимаем под сакральной географией, с одной стороны, и под методом визионерства и дивинации, это вещи, которых нам очень не хватает, это вещи, которые до сих пор упущены, упускаются из виду всеми этими кодификаторами кодексов и законов. И соответственно в этом состоит, на мой взгляд, примечательная и важная составляющая метода Павла Зарифуллина.
Фото — Виталий Трофимов-Трофимов
