Философ Александр Секацкий и писатель Павел Зарифуллин вновь, как и во времена ставшего уже легендарным проекта «Белая индия», заворожили перербуржцев
Фантастическое интеллектуальное мероприятие 5 мая в петербургском магазине «Во весь голос» было посвящено теме имперского поэзиса и прошло как живая философско-поэтическая встреча. Это был не просто лекционный вечер, а скорее перформанс, где история, мифология, политика, археология, язык, поэзия и личные интонации спикеров сплелись в один большой разговор о России, Евразии, скифском наследии и будущем человеческого духа.
Вечер открыл Павел Зарифуллин, писатель, директор Московского центра Льва Гумилёва и лидер движения «Новые скифы». Он сразу задал тон событию: свободный, образный, местами провокационный, но очень заряженный. Зарифуллин напомнил, что они с Александром Куприяновичем Секацким давно выступают вместе, ещё со времён проекта «Белая Индия», когда в Петербурге было прочитано множество совместных лекций. По его словам, темы, которые когда-то казались маргинальными или слишком странными, теперь возвращаются как актуальные: иные миры, преображение России через скифство и евразийство, новая скифская культура, новый календарь, новые формы жизни и мышления.
Главной темой вечера стал имперский поэзис. Само название, как рассказал Зарифуллин, предложил Александр Секацкий, а он его поддержал, хотя, как иронично сам заметил, не согласился ни с первым словом, ни со вторым. Именно из этого несогласия видимо и родилась энергия встречи. Слово «империя» Зарифуллин рассматривал не как сухой политический термин и не как бюрократическую конструкцию, а как синоним слова «Рим» и «оккупация». Ему ближе было слово «царство», сказочное, русское, наполненное памятью, золотоносностью и метафизикой. Слово поэзис в ходе разговора тоже было уточнено: Секацкий напомнил, что поэзис — это не просто поэзия, а творение усилием разума и души, преобразование природы и стихий, то, за что человек берёт ответственность. В отличие от генезиса, который происходит сам собой, поэзис требует участия, воли, внутреннего выбора.
Первая большая часть вечера принадлежала Павлу Зарифуллину. Он начал с неожиданного поворота: с размышления о том, как мало среди русских правителей было поэтов. Он вспомнил Ивана Грозного, Иосифа Сталина и Юрия Андропова, рассуждая о том, что у каждого из них поэзия была связана с особым отношением к смерти, мечте, власти и судьбе. От этого Зарифуллин перешёл к вопросу, почему поэзис и империя в русской истории так трудно соединяются.
Дальше его выступление стало путешествием по Туве, Алтаю, скифским курганам и древним евразийским проектам. Он рассказал, что недавно вернулся из Республики Тыва, где снимался фильм о скифских пророках, и именно Тува в его рассказе стала ключевой территорией, местом, где за последние три тысячи лет возникли два мощных исторических импульса: скифский культурный проект и Тюркский каганат.
Зарифуллин говорил о скифах не как о музейной древности, а как о живом культурном коде. Он напоминал о курганах Аржан, Аржан-2, о находках золота, о зверином стиле, о невероятном технологическом уровне древних мастеров, которые, по его словам, ещё три тысячи лет назад умели работать с золотом так, как Европа научилась лишь в 17 веке. Скифы в его описании были не единой империей в привычном административном смысле, но огромной мультикультурной средой, фрактальной системой, которая распространялась по Евразии, оставляя следы в языках, мифах, религиях, искусстве и политических формах. Он связал скифское наследие с Буддой Шакьямуни, Заратустрой, Анахарсисом, с древними языками и с вопросительным знаком как особой формой философского мышления. В этом рассказе скифы выглядели не племенем из учебника, а народом-источником, из которого расходились смысловые токи мировой цивилизации.
От археологии Зарифуллин перешёл к языку. Важным мотивом его выступления стала мысль о том, что в русском языке сохранились древние скифские пласты. Он ссылался на Николая Трубецкого, Теодора Шумовского, Кристофера Беквита, говорил о словах Бог, Господь, царь, государство, хорошо, ходить, дача, сударь, связывая их с более глубокими евразийскими корнями. Эта часть звучала как смелая лингвистическая мифология, где каждое слово становилось не просто знаком, а дверью в древнее царство. Особенно ярко прозвучал образ золотого скифского всадника, к которому, по мысли Зарифуллина, человек почти бессознательно обращается в повседневной речи. Так привычное «О, Господи» превращалось в отзвук глубинной памяти, а русская сказочная формула «Ой ты, гой еси» связывалась с образом Гойтосира, солнечного бога-колесничего, божества движения, стрелы, времени и огня.
Одним из самых ярких эпизодов вечера стал рассказ о новом скифском календаре. Зарифуллин напомнил, что движение Новые скифы уже проводило в Арсенале большой перформанс, где был предложен альтернативный календарь, основанный не на привычных двенадцати месяцах, а на солнечной логике равноденствий и солнцестояний. Год в этом календаре делится иначе, более ровно и, по мысли авторов, более гармонично. Месяцы связываются с цветами, с природными циклами, с древними образами колеса и восьмилучевого круга. Зарифуллин рассказал, что аудитория тогда неожиданно легко приняла эту идею, кричала «С Новым годом!» и радовалась новой системе времени. Для него это стало знаком, что люди готовы к иной настройке жизни, к возвращению времени из бюрократической сетки в космический и поэтический порядок.
После Зарифуллина слово взял Александр Куприянович Секацкий. Его выступление было более философским и построенным вокруг противопоставления империи и контрактного, правового, служебного государства. Секацкий говорил, что современное правовое государство стремится свести всё к плоскости документа, конституции, процедур, юридических формулировок и бесконечных трактовок. Империя же, в его понимании, не сводится к бумаге и правовому полю. Она похожа на вращающийся многогранник, у которого есть разные грани: эстетическая, историческая, духовная, авантюрная, героическая, сверхзадачная. Империя у него звучала как произведение духа, а не как набор законов. Её смысл не в одном только управлении, не в практической пользе и не в прагматике, а в способности ставить перед людьми цели, которые превышают частную жизнь, карьеру, заработок и бытовую безопасность.
Секацкий особенно настаивал на том, что имперское начало нельзя сводить к войне, агрессии или насилию. Он говорил, что войны и насилие были и у полисов, и у правовых государств, и у самых разных режимов, а для империи специфично другое: стремление дойти до последнего моря, упорядочить космос, покорить пространство, создать мировую идею, построить форму жизни, которая больше отдельного человека. В этом смысле имперский поэзис у него становился способом вернуть многомерность человеческому существованию. Он связывал его с памятью о великих умерших, с непрерывным разговором живых и мёртвых, с поэтами, художниками, героями, землепроходцами, с теми, кто продолжает действовать в культуре уже после своей смерти. Поэзия в этом блоке была не украшением, а органом слуха. Секацкий говорил, что настоящие поэты тоньше других слышат работу этой глубинной памяти, поэтому в разговоре появились Пушкин, Гумилёв, Бродский, Мандельштам.
Во второй части встречи начались вопросы из зала. Слушатели уточняли, о какой именно империи идёт речь: Российской, советской, скифской, евразийской или о неком более широком принципе. Обсуждали связь империи и Третьего Рима, судьбу СССР как возможной советской версии Российской империи, кризис девяностых, возможность нового имперского подъёма. Зарифуллин в этой части резко противопоставил Третий Рим и скифство: для него Третий Рим связан с тяжёлой вертикалью, рабством и крепостной историей, а скифство — с волей, красотой, свободой, степью и фрактальной жизненной силой. Секацкий, в свою очередь, продолжал держать философскую линию: для него важнее было не название империи и не фигура императора, а наличие сверхзадачи, ради которой государство перестаёт быть просто сервисом.
К концу разговор вышел в настоящее и будущее. Говорили о том, что Железный век заканчивается, что человечество стоит перед новыми силами: квантовыми компьютерами, термоядерным синтезом, искусственным интеллектом, новыми технологиями, которые могут либо стать инструментами человеческого духа, либо подчинить человека логике автопилота. Здесь прозвучала одна из важных мыслей вечера: всё, что можно сбросить на автопилот, не будет увековечено, а душа как раз и есть то, что нельзя отдать машине без потери самой души. Секацкий сформулировал это через образ Гоголя: важно, кто у кого на плечах. Или нечеловеческая сила садится человеку на шею, или человек сам превращает её в своё орудие. В этом смысле имперский поэзис оказался не ностальгией по прошлому, а способом говорить о будущем, где технологии должны быть не хозяевами, а средствами большой человеческой задачи.
Финал вечера был поэтическим. Павел Зарифуллин поблагодарил участников и рассказал, что специально к этому выступлению поэт Марк Вольф прислал стихотворение об имперском поэзисе. Оно прозвучало как итоговая формула всего разговора: Енисей, степи, курганы, звериный стиль, Евразия, мечта, любовь, священные свитки и ветер империй соединились в одном образе.
Поэзис
Скажи без утайки,
Всеведущий Гнозис —
Где дальние дали?
Поведай прогнозис…
И голос был свыше:
Записывай тезис —
Да будет услышан
Имперский поэзис!…
Имперский поэзис —
Основа империй,
От вод Енисея
До выжженных прерий…
Во злато потиров
Нальют правду мéхи —
Дольмены, менгиры,
Курганы, кромлехи…
У синего неба,
Последнего моря —
Искатели истин,
С дорогами споря…
Ордой неизбывной
По времени кругу,
Мы — ветер империй
По скифскому лугу…
Звериного стиля
Сакральный генезис —
Мы свитков священных
Имперский поэзис…
Евразии книга
Исполнена слов —
И нас озаряют
Мечта и любовь…
От вод Енисея
До выжженных прерий
Имперский поэзис —
Основа империй…
После этого встреча завершилась. В целом мероприятие получилось не лекцией в привычном смысле, а большим мифопоэтическим действом. В нём было много исторических гипотез, смелых языковых связей, философских обобщений, спорных тезисов, шуток, резких формулировок и ярких образов. Но главное в нём было другое: попытка вернуть слову империя не административный, а духовный смысл, а слову поэзис — не только литературное, но творящее значение. Это был разговор о том, что культура не заканчивается в музее, древность не лежит мёртвым грузом в курганах, а скифское царство, как сказал Зарифуллин, продолжает жить внутри нас, в языке, в сказках, в памяти, в поэзии и в способности снова придумывать будущее.
Игорь Горбунов
Фото — Георгий Фиревич
