В Центре Льва Гумилева прошла мистерия Философия Красоты, созданная в рамках проекта Скифская алхимия.
Это был не обычный вечер с лекцией и не концерт в привычном смысле, а живое полижанровое действо, где философская мысль, музыка, голос, телесная импровизация и почти ритуальная атмосфера собирались в единое переживание. Скифская алхимия в этот раз вновь проявила себя как пространство, где слово не просто объясняет, а запускает внутреннее путешествие, музыка не сопровождает, а ведет, а танец становится языком тех смыслов, которые сложно выразить рационально.
Вечер открыл философ и этнограф Павел Зарифуллин. Он напомнил, что мистерии Скифской алхимии продолжаются, несмотря на перемену пространства, и с теплой иронией рассказал о прежних площадках, о будущем театре на Ордынке и о том, что участники проекта продолжают оттачивать красоту своего ансамбля, чтобы не распасться на части в ожидании нового дома. Уже в первых словах был задан тон вечера: немного мифологический, немного шутливый, но при этом очень серьезный по внутреннему напряжению. Зарифуллин представил Яна Бедермана как своего музыкального соратника и главного мастера интуитивного звучания, поприветствовал специального гостя Бронислава Виногродского, выдающегося российского китаиста и уникального музыканта, а также объявил появление импровизационного балета Анастасии Фатеевой. Танцоры, по его образному выражению, уже находились где-то в дальних комнатах скифского лабиринта, где Скифский Минотавр должен был обучить их еще нескольким особым па, после чего они выйдут и мир, как обычно, станет другим.
Главной темой мистерии стала красота как явление, как энергия, как философская и почти космическая субстанция. Зарифуллин связал эту тему с предыдущей встречей Скифского клуба, где он говорил об экономике красоты, и подчеркнул, что после разговора об экономике закономерно наступает время философии красоты. Его рассуждение началось с неожиданного и яркого тезиса: будущим правителем страны, по мысли выступающего, должен быть поэт. Не технократ, не управленец и не маклер нового цифрового мира, а именно поэт, потому что только поэт умеет иметь дело с веществом красоты. В его трактовке поэт становится тем, кто способен нырять за красотой в кротовые дыры, заглядывать в окна параллельного мира, приносить оттуда правду и заставлять этот мир звучать правильно, истинно и гармонично.
Дальше лекция постепенно перешла из рассуждения в поэтическое плавание. Зарифуллин говорил о сердце как о главном резонаторе вечера. Поэтическое сердце, по его словам, где-то здесь, рядом с каждым из нас, как и скифское золото, спрятанное внутри человека. Через этот образ он вывел слушателей к вопросу: где находится красота? Она рядом, здесь, дома, в текущем мгновении, или ее нужно добывать в дальних, опасных, почти загробных пространствах? Чтобы показать два разных ответа, он вспомнил старинную нидерландскую песню о шкипере, который видел невероятные моря, странные восходы и полуночных китов, но в итоге говорил, что нет ничего прекраснее, чем быть здесь. В этой традиции красота оказывается близкой, домашней, уже присутствующей.
Русская культура, как заметил Зарифуллин, часто смотрит иначе. Он обратился к образам песен Александра Вертинского и Бориса Даева, где матросы поют об острове с голубым тюльпаном, о редкой и труднодоступной красоте, которую нельзя просто найти под рукой. За ней нужно плыть через ночные форты, горящие корабли, мертвые стоянки и страшные воды. В этой части выступления тема моряков стала особенно важной. Моряк в русской традиции был представлен как человек, прошедший через смерть, а потому получивший особое право на возвращение и действие. Зарифуллин вспоминал Кронштадт, Свеаборг, Шлиссельбург как места тяжелой памяти, крепости, тюрьмы, пространства низких вибраций, которые необходимо отмаливать, очищать, наполнять звуком редких инструментов, песней и священными камнями.
Из этого мрачного исторического пласта вырастал главный смысл: чтобы красота появилась в нашем мире, кто-то должен пройти через опасные пространства и принести ее сюда. Иначе универсум, по словам Зарифуллина, рискует схлопнуться, быть съеденным энтропией, холодным и неумолимым вторым законом термодинамики. Красота в этой философии не украшение и не приятное дополнение к жизни. Она то, что удерживает мир от распада. Она приносится из иных берегов, из дальних плаваний, из внутренних и внешних бездн, чтобы наша юдоль снова наполнилась светом.
Центральным образом лекции стал корабль-сердце. Для поэта корабль, по мысли Зарифуллина, это его собственное сердце, медиатор общения с иными мирами. Именно на сердце поэт отправляется в те моря, где можно нахватать созвездий, галактик и метеоритов. Здесь звучали отсылки к Николаю Гумилеву, Говарду Лавкрафту, Николаю Клюеву, к образу белого корабля, лунной дорожки, весельного ритма и галеры, которая движется так же, как бьется сердце. Сердце было названо удивительным резонатором, способным примирить разум и безумие, космос и человека, земное и небывалое.
Особенно сильной стала часть, где Зарифуллин описал собственное медитативное путешествие. Он представил сердце золотой шхуной или галерой, перенес в нее сознание, словно тюки с провизией и водой, и отправился к сияющей голубой звезде. В его видении гребцы обрели хрустальные тела, а на корме сидел ребенок-капитан, истинный кормчий корабля, играющий с бурями и ураганами. Галера проходила мимо смертельных скал, свинцовых фортов, пустых готических соборов, заваленных снегом, будто древние антарктические города. Маленький капитан трубил в раковину и провозглашал космическую весну, после чего скалы расцветали лишайниками всех оттенков радуги, соборы наполнялись птицами, а над горизонтом полыхали триллионы солнц.
Это видение становилось все шире и фантастичнее. Корабль поднимался к фиолетовому пульсару, который оказывался не просто звездой, а многоглазым, многокрылым пурпурным ангелом. Затем начиналось падение в океанические провалы, где Король Света охотился на черных кракенов и смеялся на тысячи сфер. Потом корабль мчался по золотым пескам, маневрировал среди красно-оранжевых барханов, и после долгого плавания на полюсе мира перед ним восходила белая ослепительная звезда. Небесные врата открывались легко, почти неожиданно, и это становилось началом новой поэтической эпохи любви. Сам Зарифуллин не стал жестко объяснять, что именно это было: путешествие по чакрам собственного тела, открытие внутренних центров или вояж в иные миры, к другим планетам и звездным системам. Он оставил этот образ свободным, живым, многозначным.
После этого прозвучал важный вывод вечера. Современный мир, по словам Зарифуллина, слишком часто управляется олигархией, цифровыми маклерами, жесткими и бездушными магнатами. Но без поэта этот мир скручивается, сжевывается, превращается в пустую бумажную ленту, пропущенную через шредер. Чтобы он снова стал живым, ему нужен поэт, нужен его корабль-сердце, нужен тот, кто способен плыть к неизбывным берегам и возвращать сюда красоту. Так философская часть завершилась мыслью, с которой начиналась вся мистерия: пока поэт здесь, пока его сердце звучит рядом с нами, нет ничего красивее, чем здесь.
Сразу после основного выступления в действие тонко включился Бронислав Виногродский. Он сделал короткую, но очень точную ремарку, связанную с китайской традицией: по его прогнозу, на этот день выпал 22-й знак, который он связал с образом огня под горой. В контексте вечера эта реплика прозвучала почти как подтверждение выбранной темы: 22-й знак в китайской символике часто читается через мотив красоты, оформления, сияния, внешнего облика и внутренней меры. Это была не отдельная лекция, а скорее точный штрих мастера, который одним жестом соединил происходящее с другой, восточной системой смыслов.
Затем слово уступило место звуку, телу и голосу. После фразы Зарифуллина о том, что корабль пришел, началась музыкально-пластическая часть мистерии. Здесь вступила стихия Яна Бедермана и Оркестра Интуитивной Музыки, а вместе с ней импровизационный балет Анастасии Фатеевой. То, что до этого существовало как философский образ, стало переживаться физически: корабль-сердце словно вошел в зал, а красота начала проявляться не как понятие, а как движение, дыхание, ритм, повтор, голосовая волна. Музыкальная ткань вечера была построена не по законам привычной песни, а скорее как медитация, как обряд, где каждый звук ищет не мелодическую правильность, а внутренний резонанс.
Вокальная часть разворачивалась через короткие фразы, распевы, повторы и почти заклинательные формулы. В какой-то момент появились слова о талой, обманной, текучей природе происходящего, затем отдельные слоги, протяжные звуки, голосовые переклички. Постепенно из этого звукового потока вырос главный рефрен: все еще много раз повторится. Он повторялся разными голосами, дробился, менялся, возвращался, превращался в сон, мираж, длительность, в ощущение вечного возвращения. Фраза переставала быть обычной фразой и становилась музыкальным телом вечера. Она как будто говорила: красота не случается один раз и не исчезает сразу после того, как ее увидели. Она возвращается, снится, распадается на миражи, снова собирается, приходит заново, иногда как птица, иногда как пустота, иногда как светлый след, который невозможно удержать руками.
Танец в этой части работал как зримое продолжение философии. Импровизаторы не иллюстрировали сказанное буквально, а проживали его на уровне тела. Их присутствие превращало абстрактные идеи о сердце, корабле, энтропии, иных берегах и космической весне в движение. Танцоры будто проходили через те самые лабиринты, о которых в начале шутливо говорил Зарифуллин: через пространство мифа, через повтор, через растворение формы, через возвращение к живому импульсу. В этом была особая прелесть мистерии: мысль не оставалась на уровне головы, она переходила в мышцы, жест, шаг, дыхание, в общую энергетику зала.
Ближе к финалу голосовая импровизация стала особенно густой. Повторялись слова о том, что все еще приснится, все повторится не раз, превратится в мираж, будет длиться и длиться. Возникали образы белой птицы, красоты, пустоты, летящего сна. В этих повторах было что-то одновременно детское, шаманское и очень современное. Они напоминали, что красота не всегда приходит как ясная гармония. Иногда она является как сбой, как странный сон, как навязчивый мотив, который долго крутится внутри и не отпускает. Именно поэтому музыкально-танцевальная часть не была просто завершением лекции. Она стала ее вторым дыханием, другой формой ответа на вопрос, что такое красота.
Финал вечера был теплым, живым и немного озорным.
Ян и Бронислав взяли флейты и устроили настоящую медитативную катавасию, обошли, играя вс залы и коридоры центра, выманивая за собой зрителей, будто факиры змей. И довели публикуи до экстаза.
После завершения действа Зарифуллин воскликнул: Браво! И сказал, что зрители увидели философию красоты во всех ее обличьях. Он отдельно поблагодарил Яна Бедермана, назвав его королем и царем импровизации, отметил Бронислава Виногродского как скифского гения, а про танцоров вновь пошутил, что троих из них зрители больше не увидят, потому что Скифский Минотавр забрал их в свои лабиринты, настолько они ему понравились. Завершилось все приглашением к свободному общению, чаю, кофе и танцам, что очень точно соответствовало духу Скифской алхимии: мистерия не обрывается аплодисментами, а мягко переходит в человеческое присутствие, разговор, движение и продолжение вечера.
В итоге Философия Красоты в Центре Льва Гумилева стала не мероприятием в узком смысле, а опытом совместного прохождения через слово, звук и тело. В первой части Павел Зарифуллин задал мощную мифопоэтическую рамку, где красота предстала как редкая субстанция, добываемая поэтом в дальних и опасных мирах. Ян Бедерман и Оркестр Интуитивной Музыки раскрыли эту рамку через живой звук и импровизационную медитацию. Бронислав Виногродский добавил восточный смысловой ключ, связав день с образом огня под горой. Танцоры под руководством Анастасии Фатеевой воплотили тему в пластике, сделав красоту видимой, текучей и телесной. А сам вечер оставил ощущение, что красота действительно не сводится ни к форме, ни к украшению, ни к эстетическому удовольствию. Она ближе к силе, которая удерживает мир от распада, возвращает человеку сердце и открывает небесные врата там, где еще минуту назад были только темные воды, свинцовые форты и усталый шум времени.
Игорь Горбунов
Фото — Роман Сахаров
